ВОЙНА ГЛАЗАМИ РЕБЁНКА

Детство десятилетнего Вани Солдатова закончилось 22 июня 1941 года, в тот самый день, когда он в последний раз видел отца. В этих воспоминаниях история о том, как мальчишки в лаптях тянули на себе дом, хозяйство и саму жизнь, ожидая с фронта тех, кто уже не вернётся.

Война

Рано утром 22 июня 1941 года, когда мы все ещё очень крепко спали, к дому прискакал верховой гонец на коне и стал стучать в окошко нашего дома. Мама встала, подошла к: окну и спросонья спрашивает у гонца, что мол, случилось? «Марья! ВОЙНА! Алексей дома?» – прокричал гонец. Мама ответила, что отца дома нет, он в лесу на пасеке. «Пусть Ванюшка бежит на конный двор, конюх запряжёт ему лошадь, и пусть он гонит в лес за отцом, время не терпит!» – снова прокричал вестовой и ускакал прочь. Мать в голос зарыдала, а я побежал на конный двор. Конюх быстро запряг мне лошадь в телегу и я погнал лошадь по конной дороге через площадь, мимо церкви, пожарки, амбаров и по полю к Крестовой горе. Быстро пересёк Барский лес и Еланский лес и добрался до пасеки. Во двор заезжать не стал, лошадь оставил у ворот. Захожу в дом, а отец спрашивает: «Что же такое случилось, коли в такую рань прискакал?». Я отвечаю: «Папа, я за тобой, война!». Он всё бросил и сказал дяде Кузьме Белову: «Остаёшься здесь старшим, а я поехал, так как время не ждёт». Мы с отцом поехали домой, но только проехали Барский лес, как начался такой сильный ливень, что мы мгновенно промокли до нитки. На колёса телеги намотало столько грязи, что лошадь не только бегом, но и шагом еле тянула. Вдруг сквозь стену дождя мы увидели верхового всадника и с ним вторую лошадь. Мы остановились, верховой подъехал к нам, это оказался наш деревенский, и говорит: «Дядя Алексей, я за тобой. Вот лошадь, садись». Отец поцеловал меня, пересел на верховую лошадь и они ускакали. Вскоре после их отъезда дождь кончился, вышло солнце, земля стала быстро подсыхать и лошадь легко потянула телегу. Когда я поехал в деревню, отовсюду доносился рёв и плач женщин, детей, провожавших мужей и отцов на фронт. Отец ушел с самой первой партией мобилизованных, потому, что он был запасным первой категории. Отца я больше не видел до сих пор. От него было всего два письма: одно было из Бугульмы, из пересылочного пункта, где их обмундировали, с неделю обучали и отправили на фронт; второе из Белорусской ССР, город Гомель. Всё, связь оборвалась. Мать много раз посылала запрос в розыск, но так ничего и не нашли. Официальный вердикт: пропал без вести. Я сам, уже из Перми, посылал запрос в розыск. Пришло два письма из архива города Казани, где сообщалось, что пока ничего не нашли, если что обнаружиться, мы вам сообщим. Я думаю, что не найдут, и новостей наверное уже никогда не будет, ведь моему отцу сейчас было бы 108 лет.

Война (продолжение)

Но вот началась война и в доме всё опустело, всё пропало, пропали даже клопы и тараканы. Тараканы были большие, чёрные как жуки, с длинными усами. В нашем доме стены были оклеены старыми газетами. В те времена никаких клеев не было, как сейчас, газеты приклеивали на клейстер, то есть на жидкое тесто. А для тараканов это любимая еда, вот они и разводились там в несметных количествах. Когда не стало отца, не стало и тараканов, видимо он как хозяин «взял» их с собой. Больше в этот дом отец не вернулся, мы его ждали все пять лет, да так и не дождались до сих пор. Сорок первый год прошёл, по-нашему несовершенному умишку, можно сказать не совсем худо. Мы ещё не голодали, после отца остались корова, телёнок, поросёнок, овцы, гуси и куры, собака Шарик. Но у нас была большая проблема с отоплением дома, так как дом был большой, на пять окон, а дров не было. В лютые морозы сорок первого года мы сожгли почти все надворные постройки, большие и малые ворота, все заборы по обеим сторонам ворот, поднавес над погребом. Осталась лишь летняя загородка для коровы, да зимняя тёплая конюшня. За первый год войны мы съели всю живность, за исключением коровы
.
Многим сельчанам пришли похоронки с фронта, а от отца никаких вестей. В июне сорок второго года к нам в Кара-Елгу из Молотова приехала бабушка Катя на проживание. С бабушкой мы всё лето убирали солому, которая осталась от крыши поднавеса, так как все крыши домов в селе были покрыты соломой. Железом были покрыты только крыши церкви и школы, построенной при царе, а так же поповский дом, который коммунисты сделали школой. Бывшую школу сделали клубом, там показывали кино. В сорок втором году мне было одиннадцать лет, у бабушки на конюшне неслись куры, там было много гнёзд и в каждом лежало несколько яиц. Я положу четыре яйца в карман и иду на Верхний конец, это так называлась улица. Там жили Тугановы, только у них росли красные помидоры прямо на корню, это было единственное место в нашем селе, где выращивали помидоры. У них я менял яйца на помидоры, но никому, конечно, об этом не говорил, даже Мише. Если об этом узнает мать, то будет очередная порка, более того она пойдет к Тугановым и их ещё отругает, скажет ещё, что они обманывают пацана. Мать, конечно, целый день на работе, придет домой уставшая, а тут ещё дома дел хватает. В июле начинается покос, нужно накосить корове сено на зиму, а я ещё был мал, и косить не умел.

В июне сорок второго года к нам приехал Алексей Кузьмич Солдатов, мой двоюродный брат по отцовской линии. Хотя он приехал к бабушке Анне, жившей в деревне Новоселовка, приходившейся Алексею бабушкой по материнской линии, то есть тете Маше Солдатовой, он в основном жил у нас. Где-то в июле бабушка Катя попросила меня и Алексея съездить на мельницу в Утяшкино, деревню за рекой Зай. Река неширокая, но утонуть в ней можно запросто. Я сделал тележку, погрузили на неё мешок с зерном и мы через поля, мимо реки Зая, через Сухой дол, то есть овраг, по берегу вышли к реке, к Быстрецу. Быстрец – это перекат, или как ещё его называют место брода, быстрое течение, где по мелководью люди и животные переходят реку. Когда мы пришли на берег к Быстрецу, мы решили отдохнуть. Оставив бабушку сидеть на тележке, мы с Алёшей решили искупаться. Зашли в воду на середину Быстреца и поплыли по течению, но на повороте реки быстрое течение закончилось и началась большая глубина реки. Мы повернули обратно и хотели снова выплыть на Быстрец, но течение было таким сильным, что я не мог его перебороть и поплыл к берегу. Подплыл к берегу, стою в воде и смотрю как Алексей всё старается перебороть течение и выплыть на Быстрец. Я ему кричу, чтобы он плыл к берегу, но он или не слышал, или не понимал, что я ему кричу, но к берегу не плыл. Смотрю он начал тонуть, и я поплыл его спасать. Опыта по спасению утопающего у меня естественно не было, поэтому, когда я подплыл к нему, он схватил меня мертвой хваткой и потянул вниз. Мы колебались как весы, то я всплываю на верх, а он вниз, то он на верх, а я вниз в пучину. Так бы мы и утонули и бабушка ничего бы не узнала, но на наше счастье на берегу сидел пастух Николай Чугунов, по прозвищу Котей, следивший за коровами, пасущимися на лугу. Увидев, что мы тонем, он скинул штаны с рубашкой и нырнул прямо с берега в реку. Подплыв к нам, он сказал, чтобы Алексей положил свои руки ему на плечи, а я толкал Алексея сзади. Так мы и отбуксировали его к берегу. Нашим благодарностям Николаю не было границ, ведь, если бы не его помощь, мы бы точно утонули.

В середине лета я и Алёша пошли в Ряму за ежевикой, там её было очень много. Мы с ним были в Бурнаше, так называлось это место, достаточно удаленное и глуховатое. Ходили слухи, что видели там беженцев с фронта, то есть дезертиров, и даже одного из нашего села – Егорыньку Кайнара. Собираем мы с Алексеем ежевику и вдруг ни с того, ни с сего Алексей дико заорал, как будто его режут. Я так испугался, что побежал изо всех сил прочь от этого места. Добежав до места, где стоит лодка пасечника, я остановился, не понимая, что случилось с Алексеем, то ли беглые его задрали, то ли ещё что? Решил вернуться обратно. Пришёл, кричу, он откликнулся, я подошёл к нему. Спрашиваю его, что случилось, почему так кричал? Он отвечает, что его чуть осы не съели, а я говорю ему, что подумал, тебя беглые режут. Вот смеху-то было. Собрав полные горшки ежевики, пошли домой.

Кстати, в глиняных горшках все крестьяне хранили молоко, другой посуды не было. Горшки гончары изготавливали из глины, затем обжигали и покрывали глазурью. Они были красивы и удобны в пользовании.
У нас в саду росли два вяза, большие и высокие деревья. Как-то раз Алексей решил залезть на один из них. Я его предупредил, что он может сорваться и покалечиться. Он мне прокричал, залезая на дерево, что, мол, нет, не сорвусь. А чуть позднее я слышу, что что-то зашуршало, а это Алексей летит вниз по стволу дерева. Слава богу, упал удачно, ничего не ушиб, не сломал ни руку, ни ногу, только малость поцарапался. В августе месяце он уехал обратно в город Молотов, так как ему нужно было идти в школу первого сентября. Алеша закончил семь классов и поступил учиться в железнодорожный техникум. Он был способным парнем, даже сдал приёмный экзамен за своего друга Николая Журкова в этот же техникум. Но, проучившись в техникуме два месяца, дальше учиться не стал, сказав, что пойдёт работать. Он пошёл работать учеником слесаря в гараж: к своему брату, Федору Кузьмичу Солдатову.

В сорок первом году в Кара-Елге уродилось очень много черёмухи, кисти были большие, как овечьи хвосты. Но собирать её было некому, кроме нас мальчишек, взрослые все на работе. Лес у нас в основном лиственный, но с сорокового на сорок первый годы, под зиму, дуб даже не разделся, не сбросил ни одного листка, стоял весь черный. Все вокруг говорили, что это не к добру. В сорок втором году я не закончил третий класс и остался на второй год. У меня было очень много пропусков, и как следствие, сильное отставание от школьной программы. Корову нужно было кормить, печь топить, дрова привезти и наколоть, а лошадь, чтобы съездить в лес за дровами не давали, вот и приходилось возить дрова на себе, в общем, мы фактически превратились в тягловую силу. Чтобы возить солому и дрова, мне пришлось сделать санки из досок, какие удалось найти. Однажды поехал я за соломой, в то время года была пора молотить овёс, солома из него хорошая, для скота питательная и сена не надо. Молотили за речкой, идти надо было мимо коровника через речку по Утяшской дороге. Нагрузил я целый санный возок, всё старался положить побольше, чтобы на дольше хватило, ну и перегрузил естественно. Пока шло ровное место и у меня были силы, я тянул сани. Перебрался через реку и с большим трудом вытянул сани с соломой в гору через берег. Далее от реки, мимо коровника, к конному двору начинался подъём. Дотянув до горы у конного двора, я окончательно выдохся. Заплакав от бессилия и понимания того, что много наложил соломы, от злости начал пинать сани со злосчастной соломой. Несмотря на неоднократные попытки, вытянуть сани с соломой на гору у меня не получилось. Быстро стемнело, зимой дни короткие, вокруг ни души, позвать на помощь некого. Начал одолевать холод, ну, думаю, всё, пропал. Бог милостив, не дал мальчишке замерзнуть, послал мне помощь в виде женщины, возвращавшейся с коровника домой. В селе все взрослые знали, что я Марьюшки Евграфовны сын. Подошедшая женщина была наша знакомая, но, к сожалению, как звали её, я уже не помню. Она помогла мне вытянуть сани на гору, а дальше от конного двора до нашего дома, метров триста было и дорога ровная. Так из последних сил и дотянул я сани с соломой до дома.
В очередной раз, где-то в марте сорок третьего, пошёл я с санками в Ряму за дровами. Нарубил ольховника около омута на Утяшеской стороне. Рубить пришлось с корня, а ольха сырая, тяжелая. Нагрузил санки дровами, потащил домой. До двух мостов дотянул без особых проблем, а от двух мостов дорога длиной полтора километра имела уклон в гору. Холод, сильный встречный ветер, а тут повалил такой густой и мокрый снег, что уже в метре ничего не видно. Снег мокрый, санки не скользят, и я никак не могу сдвинуть санки хотя бы на несколько метров вперёд. В голос ревел и матерился, в сердцах пинал санки, понимая, что опять лишнего нагрузил. И вдруг из этой снежной темноты появляется моя бабушка, закутанная в тулуп. Не веря своим глазам, я закричал: «Бабушшшккккаааааааааа!!!!» Услышав меня, бабушка кинулась ко мне, а я плачу, говорю, что я выбился из сил и не могу тащить эти санки с дровами. А она отвечает: «Я почувствовала, что-то Ванюшки долго нет, наверное, что-то случилось, пойду-ка его встречать, вот и пришла. Да ты куда столько дров наложил, дрова-то сырые, тяжёлые, а ты тринадцатилетний мальчишка, тут-то мужику не под силу, да худой такой, питаешься одной картошкой...». Так вдвоём мы еле-еле дотащили санки с дровами до дома. Светлая тебе память моя любимая бабушка. Всю зиму я ходил в эти трудные и опасные походы с санками то за соломой, чтобы прокормить нашу корову, то за дровами для отопления нашего дома.

В сорок третьем году я, с горем пополам, закончил третий класс. В те времена всё приходилось придумывать и изготавливать самому: санки, коньки или лыжи. Сначала я делал лыжи из прямых досок. Когда едешь по дороге, то куда ни шло, а когда по рыхлому снегу или с горы на скорости, то они обязательно во что-нибудь втыкаются под снегом. Я падаю, лыжное крепление отрывается, поднимаю лыжи, иду домой и начинаю конструировать новые. К двенадцати годам, став побольше, стал брать изношенные дубовые полозья от больших саней и вытёсывать топором из этих полозьев лыжи. Они получались загнутыми, со специальными желобками. Так же изготовлял палки с кружочками на концах, чтобы не проваливались глубоко в снег. Вот на таких лыжах я уже смело катался со всех гор, какие у нас были в наших краях. Коньки я делал из дерева, закруглив им носки, а скользящую часть оковывал железной лентой, прибивая ее на маленькие гвоздики. Отверстия для крепления прожигал в боках раскаленным шилом. Всё придумывал и изготавливал сам, без всякой помощи или наглядного пособия, ладно хоть какой-то инструмент остался после отца.

В сорок третьем году я уже стал плести лапти из липового лыка. Лапти я плел татарские, у нас село было русское, но лапти все почему-то плели татарские. Только один человек во всём селе плел русские лапти – это дедушка Гафон, от нас он жил далеко и работал сторожем на пасеке в Ряме. Отличие русских лаптей от татарских заключалось в том, что русские изготавливались как ботинки, как на левую ногу, так и на правую, а татарские – универсальные: на какой хочешь, на той и носи. Так в двенадцать лет я освоил производство лаптей, сидел как старик и плёл эти лапти для всей семьи. В первую очередь матери, бабушке, Мише и, наконец, себе. Матери плел чаще всех, она в лаптях работала с утра и до вечера, конечно, они у неё быстрее изнашивались. В лаптях ходили все, другой обуви у нас не было.

В сорок третьем году, из города Чусовой, приехала Прасковья Мефодьевна Инюшева. Там она осталась одна, двое сыновей и дочь Мария воевали на фронте. У неё были ещё две дочери: старшая Надежда проживала в городе Лысьва, а младшая Татьяна в городе Зуевка, Кировской области. Но старая женщина решила ехать жить к нам домой в село Кара-Елга. Теперь у нас с Мишей стало две бабушки. Бабушку Прасковью мы не знали и ни одного раза не видели, она для нас была чужой человек, поэтому мы называли её – бабушка Прасковья. А бабушку Катю, очень родного нам человека, называли просто бабушкой. С приездом бабушки Прасковьи, жить для бабушки Кати стало ещё сложнее. В конце августа сорок четвёртого года к нам из города Молотов приехала тётя Маша, мать Алёши Солдатова, с Ниной Константиновой. Они гостили до 10 сентября, а пятнадцатого сентября уехали обратно в город Молотов. Вместе с ними уехала и бабушка Катя, она поехала к снохе своего младшего сына – дяди Сани и прожила там до самой своей смерти, на шестьсот двадцать пятом объекте, в первом бараке в тринадцатой квартире. В эту самую квартиру в июне сорок шестого года приехал и я.

Война (продолжение)

Шел третий год войны. Мы все основательно оборвались и обносились. Для решения этой проблемы, бабушка помогала матери прясть конопляную куделю. Её нужно было напрясть очень много, чтобы получить 20 аршин холста. Это адская работа, стоящая огромных человеческих сил. Без этого мы бы не выжили, без холста мы бы были голыми, без штанов и рубашек. Я хорошо плел лапти и обеспечивал всех членов нашей семьи этой нехитрой обувью, иначе все сидели бы дома босиком. Так получилось, что обувал я, а одевала мама.
Мама умела делать всё, она знала всю технологию: от дерганья конопли до изготовления из неё холста и пошива штанов и рубашек. Коноплю не жнут, её выдёргивают из земли с корнем, стебли у неё толщиной с мизинец и высотой с один метр и восемьдесят сантиметров. Их выдергивают, вяжут в снопы и ставят в пирамиды, что бы они высохли, затем обмолачивают семя, а бодылки везут на пруд мочить. Там эти снопы складывают рядами как плот. Что бы все снопы были в воде на них сверху накладывают бревна, а на бревна кладут камни с таким расчетом, чтобы снопы были полностью в воде, но не более того, иначе утонут. Так они мокнут месяц, а то и более, затем достают, сушат и мнут на специальном устройстве, называемом мялкой. Полученную таким способом куделю, толкут в ступе, чтобы она стала мягкой и пушистой, и на веретенах скручивают в нить, а далее на деревянном ткацком станке прядут холст. После этого необходимо было все скроить и сшить не на швейной машинке, а вручную простой иглой и простыми самодельными нитками. Сейчас эту работу не сделает ни одна женщина, а вот моя мама делала сама, ну а главным помощником был непосредственно ваш покорный слуга.

За эти два с лишним года, мы ничего не обновили, латали всё старое, заплата на заплате, а о пропитании, и говорить нечего, питались, как могли и чем могли. Ели всякую траву, щавель косили мешками и варили из него суп, в котором даже картошки не было. Вот с такого супа мать шла на работу, а если летом, то на покос, там хоть в обед покормят. Осенью запасали лебеду на зиму. Её сушили, затем мололи и пекли хлеб. Как этого хлеба поешь, так целый день ходишь как пьяный, голову кружит и тошнит. Весной и летом выручала прошлогодняя картошка, её выкапывали, мыли, сушили, толкли и делали лепёшки. А как стала поспевать рожь, мы с мамой часа в три ночи, нарвём колосьев, высушим их, вылущим, истолчём в ступе и сварим кашицу в виде жидкого супа. Это было уже хорошо, мы немного оживали, ведь рожь – это не трава, появляется больше силы и бодрости. Огород у нас был тридцать соток вместе с садом и баней, и копали мы его все, включая бабушку и Мишу. Мама, как коренной копальщик, шла первая, а мы все вслед за ней. Вскапывали и засаживали огород с середины мая и до конца июня. Не успевали досадить последние грядки, как уже первые надо окучивать. Нормальных семян садить не было, садили всякую шушеру, почти одни шкурки, и есть надо и садить надо что-то. Своей картошки не хватало даже до мая месяца, так как мы платили все налоги и нас обдирали как липку: подоходный налог, заём, страховка, 50 килограммов мяса, 200 литров молока, 200 штук яиц, 200 килограмм картошки, шерсть и т.д., себе не оставалось почти ничего. Осенью нам выдадут хлеба свежего урожая, по 50 грамм зерна за один трудодень, а у мамы всего 300 трудодней, вот и считай, сколько зерна нам дадут на целый год. Это всё до следующего урожая, живи, как хочешь, а налоги отдай. Маму не выпускали из сельского совета всю ночь, а днём на работу. В сорок втором маму уже стали посылать в дорогу, потому что у нас была бабушка, и нас с Мишей было с кем оставить дома. Мне уже было одиннадцать лет. Я с мамой ездил в Набережные Челны. Когда приезжал, то подолгу рассказывал Мише о том, что я увидел: пароход, город, красивые дома, широкую реку Каму и много чего другого.

Воровали мы любое зерно, где оно плохо лежит. Мешки закапывали ночью на огороде, ночью и доставали, когда было необходимо. Если бы не воровство, мы передохли бы все с голоду. Своего сена корове на зиму не хватает, и когда в конце января, начале февраля, начинают из стогов возить сено на коровник и конный двор, мы пользовались моментом. Ночью, часа в два, часов нет, ориентировались по петухам, собирается нас три двора: мы с мамой, соседи Кузнецовы, тетя Нюра с Васькой, тетя Саня Икомасова с девочкой Верой и тетя Саня, наша родственница. И вот мы вшестером, с санками, вооруженные вилами идём в ночной поход. До стогов с сеном километра три. Подходим к стогу, он уже распотрошён, мы быстренько нагружаем наши сани, увязываем, чтобы по дороге не терять, и быстро в обратный путь, чтобы до рассвета быть уже дома, у себя во дворе. Так за зиму раза три сходим. А один раз мы с мамой ночью привезли это сено домой, а утром, не разгружая санки, увезли сено в Шумыш и там продали его за мешок с картошкой, потому что у нас нечего было есть.

Наступил четвёртый год войны, мне пошел тринадцатый год. В школу я уже почти не ходил. Придешь в школу, в классе холодина, даже чернила в чернильницах замёрзли, на окнах столько намерзало снега, что аж темно. В классе сидим одетые и обутые, печка почти холодная, потому что дрова сырые и они не горят, а только шипят и испускают воду. Книг нет, одна на весь класс, да и то только у учительницы. Чернил нет, пробовали писать свекольным соком, но пока пишешь вроде бы ладно, а когда высохнет то написанное еле-еле видно. Пробовали писать сажей, но она в воде не разводиться, она даже не тонет, плавает по поверхности воды, никуда не годиться. Тетрадей тоже не было, писали между строк в старых книгах. Так я и остался с тремя классами образования. Всю зиму возил дрова, санки мы всё же купили новые, большие, красивые, а мои самоделашные сожгли на дрова.

По весне ходили по полям, собирали прошлогодние колоски, которые пролежали всю зиму под снегом. Поначалу мы очень обрадовались этому, но потом пришло разочарование. После их употребления люди стали болеть, были случаи заболевания со смертельным исходом. После этого колоски запретили собирать и употреблять в пищу. Той весной огороды копать не стали, решили объединить людские ресурсы с шести соседних дворов, фактически шести баб, которые стали таскать плуг на себе, а я сзади рулил плугом. Работа тяжелая и изнурительная, но зато получалось значительно качественнее и во много раз быстрее. Земля у нас там черная и мягкая, хорошая и легкая.

Летом сорок четвёртого года ребят и девочек нашего возраста стали посылать на сенокос. Вначале ворочать сено в прокосах, валки поворачивать на другую сторону. Потом копнить, то есть валки складывать в небольшие копёшки, затем возить сено. Запрягаешь лошадь в тележные передки, телегу с передков снимаешь, а на передковую ось кладешь лозу из ивы или черёмухи, привязываешь её между колес к оси. Садишься верхом на лошадь и едешь к этим копёшкам, где работают девчонки. Они грузят копёшки одна за другой в большую кучу и подают мне конец вожжей, который я привязываю за оглоблю и везу сено к стогу, где мужики закладывают стог. Так целый день и крутишься на сенокосе.

Как началась жатва, нас стали посылать на конную молотилку гонять лошадей по кругу. Лошади крутили редуктор, вращение, через трансмиссионный вал с маховиком посредством ремённой передачи, передавалось на шкив вала барабана, в который закладывались снопы для обмолота. Однажды мы были на уборке соломы на молотилке, я стоял рядом с ней, а у неё барабан громко воет, оборотов тысяч десять, не менее. Внезапно мне что-то ударило в глаз, защитных очков тогда не было, глаз стал сильно болеть, весь покраснел. Мама сказала, чтобы я шел к бабушке Орине на Лягушовку, так называлась улица. Пришел я к бабушке Орине, показал свой глаз. Она посмотрела и сказала, что глаз сильно воспалился и его необходимо прочистить. Она запустила свой язык мне в глаз, обвела вокруг зрачка и вытащила кусочек земли. Говорит мне: «Ванюшка, у тебя в глаз попала земля, я её вытащила, у меня есть крошка сахара, я её сейчас растолку и насыплю тебе в глаз. Пусть она там все объест и со слезой выйдет вся грязь». Она положила сахар в глаз, он растаял и все очистил. Глаз перестал болеть, ничего не стало мешать и колоть. Я поблагодарил бабушку, сказав ей десять раз спасибо.
Позже стали посылать на целый день работать на лошади, возить зерно от комбайна, который жнёт зерно в поле. Нагрузив зерно, везу его в деревню на зерносклад. Там кладовщик взвешивает зерно, а я еду обратно на поле к комбайну за новой партией, и так целый день. На следующий день меня могли послать сбрасывать солому с комбайна, так как у довоенных старых комбайнов не было автоматического сброса соломы.
Нас, мальчишек, посадят на самый верх комбайна, где самая грязь и пыль, мы сидим и смотрим. Как только наберётся соломой полный приемник, потянешь за верёвку, доска опрокидывается и солома падает на землю. Необходимо следить, чтобы ряды куч были ровными.

Впервые за все военные годы, где-то в феврале сорок четвёртого, было очень холодно, маме вместо лошади дали быка, чтобы мы могли съездить за дровами в лес. Мы поначалу отказывались от него, просто боялись ехать на нём, такой он был громадный, да еще с рогами. Но нас всё же уговорили, и мы с мамой поехали на санях в Слободской лес. Выехали утром, затемно. Бык не лошадь, бегом не бежит, шагает себе потихоньку, хоть мы его и усиленно погоняем. Пока мы поднялись в гору, а снег в лесу глубиной с метр, пока выбрали дерево, пока его с корня свалили, раскряжевали, пока поехали домой, а день уже на исходе. Мы с мамой боялись за быка, удержит ли сани с дровами, когда будет спускаться с горы, уж больно воз был очень тяжёлым. Клён – дерево сырое, тяжёлое, а мы погрузили полностью всё дерево на сани. Но бык все наши надежды оправдал, всё обошлось, хоть мы и намерзлись. Приехали домой уже поздно ночью, но дрова привезли. Это было только один раз за всю войну.

Иногда зимой, когда сильный мороз или пурга, по вечерам играли в карты, в дурака. Карты были самоделашные из толстой бумаги, масти на картах нарисуем сами. В основном играли я, Мишка и Васька Чугунов, мой троюродный брат. Играл ещё Васька Кузнецов, но он уехал к сестре в город Краснокамск, Пермской области.
В конце марта 1944 года к нам в Кара-Елгу с фронта приехала тётя Маруся. Мы с Мишей её никогда не видели. Она была в офицерской шинели, в сапогах, такая красивая, ей было двадцать три года. Она приехала к нам беременная, рожать первенца – Володю. Приехала без вещей, оставила их в Урсале в тридцати километрах от нашей деревни. Потом мы с бабушкой Прасковьей с тележкой ходили в эту Урсалу за её вещами. А в апреле месяце к нам приехала тетя Надя из города Лысьва, с дочерью Лидой, ей было пять лет. Она оставила её до осени, а в конце августа за Лидой приехал её брат Анатолий и увёз её. 28 августа тётя Маруся родила Володю. В сентябре от нас с Ниной и тётей Машей Солдатовой, в город Молотов уехала бабушка Катя, и я её больше не видел. А в конце ноября 1944 года тетя Маруся, её сын Володя и бабушка Прасковья уехали в деревню Шуган. Тетю Марусю направили туда работать школьной учительницей. За ними приезжали на двух подводах, мы боялись как бы не простудили Володю, стоял холод и лежало много снега, а до Шугана около двадцати километров. После их отъезда, мы стали замораживать молоко в кружках, чтобы потом отнести его Володе. Ему очень нужно было молоко, а там его у них, наверное, не было. И вот, где-то в январе, я с рюкзаком за плечами понёс им замороженное молоко. Пешком, в одиночку, я прошёл через Акташ, деревню Ямаш, далее шёл полем, а потом до Шугана шёл лесом. У тети Маруси в Шугане я прожил неделю, и даже один раз присутствовал у неё на уроке. Мы с мамой напрасно переживали, что Володя будет без молока, везде есть добрые и хорошие люди. Рядом со школой, в которой жила и работала тетя Маруся с Володей, проживало семейство татар. У них была корова и баня. Они так полюбили Володю, что мыли его в бане и приносили ему свежее молоко совершенно бесплатно. Погостив недельку, я отправился в обратный путь, в Кара-Елгу. После прихода домой, мама с Мишей долго меня расспрашивали о моём путешествии. Я сказал, что сходил хорошо, живут они там не плохо, что у них очень хорошие соседи и нужды в молоке они не испытывают, молоко им приносят каждый день. Так зима сорок пятого года и закончилась. Пришла весна, а с ней и День Победы, день окончания войны, 9-е Мая! Но День Победы нам не дали праздновать, нас послали с тележками в район Акташ за семенным зерном. Нужно сеять, а зерна нет. Праздновали в основном в городах, а в деревнях ни радио, ни газет нет, поэтому особого праздника не было. В сорок пятом меня уже стали посылать боронить вспаханные поля, пахать пока ещё не посылали.

После войны

Летом, в июле, иногда ходили на реку Зай, доставали лежащие на дне ракушки, насыпали их в ведро, заливали водой и на костёр. Вода нагреется, ракушки откроются, достаем мясо из скорлупок и идём домой. Дома выкладываем на сковородку, жарим, получается очень вкусное лакомство. Ранее, в мае, мама сказала, что нужно пойти с тележкой в Шуган, за тётей Марусей с Володей. Мы с Мишей пошли и потащили тележку. Пришли в Шуган, а тетя Маруся говорит, что мы зря пришли, нас завтра на лошади перевезут. Мы с Мишей пешком пошли обратно домой. Тётю Марусю, конечно, оставляли там работать, но она городской житель, разве она там останется, ей надо в город, надо учиться. В конце мая, начале июня, к нам в село прилетел самолёт Ил-14, которым управлял летчик дядя Семён, дядя Веры Гордейко. С ним прилетели еще двое членов экипажа. Самолёт принадлежал нашему Пермскому авиазаводу. Пробыли они одни сутки, на другой день улетели и забрали с собой в Пермь Веру Зиновьеву и тётю Марусю [речь о Марии Максимовне Инюшевой-младшей]. Вера устроилась на десятый завод, а тётя Маруся на Гайву. Восьмимесячный Володя и бабушка Прасковья остались у нас в Кара-Елга.

А мы пахали огороды, женщины таскали плуг на себе, это было намного быстрее, но садили всё-таки под лопату. Ели гнилую картошку, которую выпахивали из земли, она нам очень нравилась, другого лакомства не было. В то время коровы у нас уже не было, мы её продали где-то в феврале месяце, нечем было платить налоги, да и корова была уже старая, хотя доилась хорошо и помногу, молоко было очень вкусное и ничем не пахло. Вместо коровы мы купили козу. Сена ей надо давать намного меньше, чем корове, давала она молоко вкусное и жирное, а самое главное, оно не пахло козой. За один раз она давала по три литра молока, так что нам вполне хватало. Тут подоспел сенокос, нужно ехать на покос, везти воду. Едем на ключ, наливаем бочку воды и везём на луга. Жара, люди, работающие на лугах, пить хотят, да и повариха ждёт, вода всем нужна. Привезём воду, сразу выстраивается очередь на водопой. Заканчивается сенокос, начинается уборочная страда, то есть жатва. Нас, молодежь, начинают посылать то на конную молотилку, гонять лошадей, то возить зерно от комбайна, то сбрасывать солому с комбайна, то ещё что-нибудь. А ночью мы с мамой ещё сходим куда-нибудь за зерном, что-то и есть надо. Подходит осень нужно копать картошку.

В сорок пятом году, когда убрали весь урожай с огорода, мы, то есть я и мой троюродный брат Васька Чугунов[1], решили уехать в город Молотов. Он решил ехать к тёткам, у него было две тётки, одна по матери, вторая по отцу[2], а я решил ехать к дяде Сане. Мы поехали в конце сентября, но Бог отвёл нашу поездку. Стало холодно, пошел снег, по реке Каме пароходы ходили плохо и очень редко. На вокзале в Челнах скопилось очень много народа, билеты купить было просто невозможно. Мы прожили на вокзале больше недели, съели все свои харчи и видя всю безысходность нашего положения, решили возвратиться обратно домой в Кара-Елгу. Пошёл сильный снег, мы с речного вокзала пошли пешком через все Челны. Вышли на окраину города и начали голосовать. На наше счастье проезжала машина – полуторка, но только до Заинска, дальше она не шла. Мы с радостью согласились и нас посадили. До Заинска с пробуксовкой кое- как доехали, было много снега, до нас никто не проезжал, кроме нашего не было никакого следа. В Заинске пришлось переночевать, а у нас денег осталось по рублю. Когда старушка, к которой мы напросились на ночлег, нас спросила, мол, ребята, чай пить будете, мы дружно ответили, что не будем. Бабушка сказала, что чай в квартплату не входит, так что давайте пейте чай. Попили мы чай, отдали бабусе последние рубли и без копейки денег, без крошки хлеба прошли двадцать километров по снегу. Шли целый день и только к вечеру удалось прийти домой. Дома нас встретили нерадостно, я всё объяснил своей матери, а Васька своей. Мои лапти совсем износились, и я на следующий день пошел в лес. Надрав в лесу лыка, сел плести лапти себе, матери и Мише. Ну и хорошо, что не уехали, рассуждал я, нас просто Господь отвёл: дядя Саня ещё не пришёл домой с фронта, бабушка Катя лежала парализованная, тёте Насте и тете Шуре было бы не до меня, если бы я приехал. Дядя Саня пришёл с фронта 15 декабря 1945 года, он застал бабушку Катю ещё живой. Когда он с ней поздоровался, сказал: «Здравствуй, мама…», она ему качнула головой, слабо пожала руку и отдала Богу душу. Вот такая у них произошла встреча, матери с сыном. А 18 декабря 1945 года бабушку Катю похоронили на старом Разгуляйском кладбище, где я поставил мраморный памятник и металлическую оградку и лавочку. Сейчас у бабушки всё хорошо, пока я жив, ходить буду, смотреть и ухаживать. Пока всем сплёл лапти, да съездил на санках за дровами, настал сорок шестой год. Зимой большой работы нет, коровы нет, конюшню чистить не надо, только ездить в лес и возить дрова, топить печь, чтобы не замёрзнуть. У Васьки Чугунова, троюродного брата, пришёл с фронта отец [Василий Степаноевич Чугунов]. Поработал немного в коровнике, ему не понравилось, продал дом и вместе с семьёй уехал жить в Набережные Челны. Там он устроился работать на элеватор. Осталось на всей нашей улице только три обитаемых дома, мы, наши соседи Кузнецовы и бабушка Прасковья [Мефодьевна Инюшева] через дорогу. Немного позднее, бабушка Прасковья переехала на другую улицу, а соседи Кузнецовы уехали в другую деревню под названием Бута, у них там жили родственники.

Пришла весна 1946 года и началась очередная пора пахать огороды и садить картошку. В мае месяце из города Молотов мы получили письмо от тёти Насти, и узнали, что бабушка Катя умерла в декабре месяце. В начале июня к нам из Молотова приехала Татьяна Михайловна [Солдатова] и пожила дней десять. Зачем она приезжала, я уже не помню, но когда она собралась уезжать обратно, моя мама сказала мне: «Ванюшка, езжай-ка ты с Татьяной в Молотов, а то если не уедешь, приедут и заберут тебя вербовщики на шахты...», на что я с огромной радостью согласился. Мама поговорила с Татьяной и она согласилась взять меня с собой, сообщив мне, что дядя Саня уже как полгода пришел с фронта. Мама что-то собрала из еды мне в дорогу, и 10 июня 1946 года я с Татьяной Михайловной выехал из села Кара-Елга на попутной машине, в сторону Набережных Челнов. В Челнах мы остановились у Татьяниной сестры Анны Михайловны, и ночевали у неё две ночи, пока не купили билеты на пароход. С нами поехал и Васька Чугунов, мой троюродный брат. Он поехал к тете Лизе, родной сестре своего отца Василия Степановича, работавшего тогда на элеваторе. Двое с половиной суток мы добирались на пароходе до города Молотова. Когда мы приплыли на речной вокзал, то я и Татьяна Михайловна пошли на трамвайную остановку, находившуюся тогда на улице Карла Маркса напротив первого гастронома, ждать трамвай под номером шесть. Васька же пошёл в район Разгуляй к тёте Лизе, но прежде чем разойтись, мы выпили по стакану газированной воды. Я пил первый раз в жизни такую воду и она мне очень понравилась. В трамвай набилось очень много народа и мне показалось, что мы ехали очень долго. Доехав до Сталинского, сейчас Чкалова, мы вышли из трамвая и пошли пешком. После остановки Чкалова город кончился, пошли грязные бараки, тротуар из шлака, кругом пыль, сажа от угля и не вырубленный ещё лес. Подойдя к одному из бараков, Татьяна Михайловна сказала, что в нём и живет дядя Саня, вот его два окна. А вот и он сам, красит кровать у своего дровяника. Там мы с ним повстречались и поздоровались. Он пригласил нас в дом, и мы пошли в барак в комнату номер тринадцать. Когда мы вошли в комнату, тётя Шура была дома, все поздоровались и Татьяна Михайловна сказала: «Тётя Шура, вот я из Кара-Елги привезла Ванюшку к вам...», на что она ответила, что, мол, сами нищие, да ещё нищенка привезла. В комнату вошёл дядя Саня, посмотрел на меня и сказал, что надо его сразу в баню, а потом в парикмахерскую. Чуть позже пришла тётя Шура Урванцева, поцеловала меня, посмотрела и заплакала. Ещё позже пришли Алексей, Петр, тётя Настя, набилась полна комната народа. Сергея, приёмного сына дяди Сани, дома не было, он лежал в больнице с воспалением лёгких. Когда его выписали из больницы, он очень обрадовался, что у его есть брат, ему тогда было десять лет. Только тётя Шура не очень обрадовалась, но на то были веские причины. Дядя Саня всё же меня прописал у себя, но проблема стала с поиском работы, меня никуда не принимали, так как я был несовершеннолетним. Не брали на работу никуда, даже в сапожную мастерскую. Одет я был во всю форменную дяди Санину одежду, он служил на флоте и был моряком. Я носил его ботинки, его нижнее бельё, его чёрную флотскую шинель, тельняшку, благо размер подходил. Спали мы с Сергеем на полатях, кровать ставить было некуда, квартира была очень маленькая. Ходили мы с Ниной Константиновой окучивать картошку в Ераничи, у парка на десятом пруду, ходили в лес с мешками и серпом, жали там траву и носили её домой, разбрасывали на крыше сарая сушиться. Хороший корм для коз тёти Насти [моя родная тётушка Анастасия Евграфовна Солдатова, фамилия по мужу – Константинова, родная сестра моего отца, Алексея Евграфовича]. Весной сорок седьмого, я, дядя Саня, тетя Шура, два брата Чугуновых с женами и тётя Настя работали за дрова, рубили жерди и огораживали лесничий кордон у пруда около Липовой горы. Когда полностью огородили кордон, сдали приёмщику, нам разрешили пилить дрова для себя. Мы пилили и сразу развозили их по домам. У дяди Сани из-за меня были большие трения с тётей Шурой, дело дошло до развода. Собрали семейный совет: дядя Саня с тётей Шурой, тётя Настя с дядей Егором, братом тёти Шуры. Тетя Настя сказала, что разводиться незачем, так как с первого марта на заводе открывается школа ФЗО, устроим туда Ванюшку и все проблемы решатся сами собой. Следом дядя Егор, брат тети Шуры говорит: «Шурка, ты не верти хвостом, ведь Сашка (дядя Саня) был холостым парнем, а ты была с хвостиком (дядя Саня неродной отец Сергея) и он не побраковал тебя, женился на тебе...». Тетя Шура сразу замолчала, так как знала, что дядя Егор любил дядю Саню, и, бывало, часто заходил с бутылкой к нему в гости. Так и порешили. И вот с первого марта, как я упоминал ранее, когда и как мы ходили устраиваться в школу, я в школе ФЗО. Но дядя Саня строго сказал: «Весь день, сколько нужно, будешь учиться, а ночевать чтобы шёл домой, а то там избалуешься, да ещё попадёшь в какую-нибудь историю, да и до тюрьмы недалеко, вон сколько сидят ремесленников и фэзэушников...». А осенью я пошёл в школу рабочей молодежи, так я стал рабочим человеком. В сентябре месяце нас выпустили из школы ФЗО, выдали новые бушлаты, новые ботинки, брюки, гимнастёрку, продуктов и хлебную карточку. Когда в школе было распределение, меня направили на работу в город Губаху. Я рассказал об этом дяде Сане, он подумал и сказал, что у нас в школе работал его знакомый военрук. Дядя Саня засунул бутылку в карман и пошёл к этому самому военруку. И вот вместо меня в Губаху поехал кто-то другой, а меня направили на завод номер двести шестьдесят в ремонтно-механический цех под номером тринадцать. Так в очередной раз дядя Саня спас меня, низкий поклон ему за это. В общем, дядя Саня был мне отцом, но потом меня полюбила и тетя Шура, она стала относиться ко мне как к сыну, а может быть даже лучше. После окончания школы ФЗО, дядя Саня спросил меня, что, может быть, я хочу пойти жить в общежитие, так как жить у него тесно, даже кровать поставить некуда, на что я сказал, что пока я жить буду с ними. Я стал работать, заработанные деньги приносил и отдавал дяде Сане. В цехе я старался работать хорошо, моя фотография всегда висела на доске стахановцев. С пятнадцатого июня сорок восьмого года, мне дали очередной отпуск и я собрался поехать на родину, в село Кара-Елга. Дядя Саня с тётей Шурой собрали меня в дорогу, и я поехал. Приехав домой, я попал как раз на «сороковины», сорок дней со дня смерти моего брата Михаила, его похоронили 9 мая 1948 года, в День Победы. Войдя в дом я увидел восемь старушек, они стояли и молились богу. Увидев меня, сообщили моей матери, что сын приехал. Мама вышла ко мне на встречу, мы с ней обнялись и стали плакать. Старушки сели за стол и стали обедать, но водки у них на столе не было и они молились за каждый взятый со стола кусочек угощения. После обеда стали меня расспрашивать, как я живу, как я работаю, нравиться ли мне в городе жить и много всевозможных вопросов на различные темы. На другой день мы пошли с мамой на кладбище, проведать Мишу. На могиле стоял деревянный крест, какие обычно ставили у нас на могилы, других памятников не было. В 1980 году я с Дмитрием Канаевым побывали на этом кладбище, но, к сожалению, могилу Миши не нашли, так как со временем крест сгнил, а могилку разровняли. Остатки сгнивших крестов собирали и увозили на дрова.
Вернувшись домой, я увидел, что у мамы нечем топить печь, не было дров. Я увидел, что в огороде, очень высоко от земли спилена багана, на которой крепился очеп, то есть «журавль», которым черпали воду из колодца. Я решил выкопать эту багану, а она была такой толщины, что не обхватишь, зарыта в землю на два с половиной метра. Такая вот махина. За этой работой и застал меня Васька (Василий Васильевич) Чугунов. Он пришёл к нам из Шумыша, деревни в трёх километрах от нас в сторону Новосёловки. Я его спросил, что, мол, вы делаете в Шумыше, вы ведь все уехали в Челны? Он ответил, что все вернулись обратно и поселились в Шумыше. Пасём там стадо коров и овец, а я помогаю отцу. Во время нашего разговора, Васька плакал и жалел, что не уехал тогда в город вместе со мной. Ему было обидно, что я уже работаю, даже отпуск заработал и приехал на побывку, а он все еще в пастухах ходит. Ему было очень обидно и завидно. Позже он ушел обратно в Шумыш, пасти скот с отцом, а я выкопал эту багану, распилил ее на чурки, расколол на мелкие полешки и разложил их на просушку, так как находились долгое время в земле, и были очень сырыми.

Когда я поехал домой на побывку, дядя Саня сказал мне, чтобы я забрал мать с собой в город, она осталась одна, что ей там делать. Если будете здесь в городе вместе, то ты быстрее получишь квартиру, а то одному тебе дадут только общежитие. В селе я встретился со своим троюродным братом, Канаевым Дмитрием Романовичем. Всю отпускную неделю я провел с ним и двумя девчонками. У меня была Машенька Чугунова, темно-русая красивая девушка с ямочками на щеках, а у Дмитрия была Вера, светленькая симпатяжка. Все вместе мы и проводили вечера, нам, конечно, не было скучно, но это было мимолетное увлечение. Через неделю я поехал обратно в город, но не один. Со мной поехали бабушка Прасковья, Дмитрий Романович и Настя Чугунова. Все вместе мы доехали до речного вокзала города Молотов. Бабушка Прасковья [Прасковья Мефодьевна Инюшева] пошла на железнодорожный вокзал на электричку до города Чусовой. Настя направилась на паром, шедший на другую сторону реки Кама, там у неё жили родственники. Дмитрий же направился на Громовский посёлок к тёте Оле Канаевой. Все мы разъехались. С мамой договорился, что осенью 1948 года она приедет к нам, то есть к дяде Сане, в город Молотов. Она приехала где-то в первых числах октября и немного позднее устроилась на работу в туберкулезный санаторий нашего завода, находившийся в районе Загарье. Дяде Сане, опять-таки, с большим трудом удалось прописать мою маму у себя в комнате. Так и жили до февраля 1949 года, было очень тесно, маме просто негде было спать, и она ютилась на сундуке, так как кровать ставить было некуда, а мы с Сергеем спали на полатях. В феврале мы ушли в шестой барак, где раньше находился клуб. Его оборудовали под жилье, так как людям негде было жить. Нас подселили к семье Мелкозеровых. Семья Мелкозеровых состояла из шести человек, также у них проживала семья родственников из двух человек, муж: учился в сельхозинституте, а его жена работала. Все умещались в одной большой комнате: моя мама спала на кровати у печки, а мы с Лёнькой Мелкозеровым спали на полатях. Немного позднее, в комнату номер десять, переехала моя двоюродная сестра Шура Урванцева со своей маленькой дочкой Ниной, с которой мне потом приходилось водиться.

На заводе я работал очень хорошо, как тогда говорили по-стахановски, моя фотография не сходила с доски почёта. Меня заметил комсорг цеха Фёдоров Владимир Михайлович и предложил мне вступить в комсомол, а также помощь в получении новой квартиры: как раз приняли решение о закладке под строительство нового комсомольского дома. Вступив в комсомол, я стал получать различные поручения: работать агитатором на выборах, работа в счетной комиссии и так далее. И вот осенью, где-то в конце октября сорок девятого года, я получил в новом комсомольском доме комнату в четырнадцать квадратных метров, в двухкомнатной квартире. Комнату получили, а мебели никакой нет. Стол нам дала тетя Настя Константинова, кровати и две табуретки маме дали на работе. Сами купили электроплитку для приготовления пищи. Хоть по проекту квартира рассчитывалась на одного хозяина, в неё набилось народу как сельди в бочке. В маленькой комнате проживала молодая семья, муж с беременной женой, а на кухне сын башкирского народа с женой и ребёнком. Несмотря на стесненные обстоятельства, мы были рады этой квартире, не надо было ходить в туалет на улицу, как в бараке, сидишь себе в тепле, никаких забот. Некоторые сослуживцы даже завидовали.

--------------------------------------------------------------------------------------------------
[1] Василий Васильевич Чугунов, 03.10.1931 г.р. Его отец – Василий Степанович Чугунов, мать – Анна (Нюра) Михайловна Чугунова (в девичестве Солдатова, дочь Михаила Георгиевича (Егоровича) Солдатова, брата Евграфа Егоровича Солдатова).
[2] Сестра отца – Елизавета Степановна Чугунова (тётка Лиза), жила в Разгуляе (район Перми). Сестра матери – Татьяна Михайловна Солдатова.